За последние двадцать лет в абортариях России официально было истреблено более сорока миллионов человек, что эквивалентно населению всей Украины. © remaker.in

За последние двадцать лет в абортариях России официально было истреблено более сорока миллионов человек, что эквивалентно населению всей Украины. © remaker.in

Очень совестливые людоеды жили на одном из островов Тихого океана. Они никогда не ели людей. Поймав кого-либо из соседнего племени, они привязывали беднягу к дереву и начинали взывать к нему и к богам: «Это лягушка! Мы видим не человека, а лягушку!» И только после того, как измученная жертва признавала себя лягушкой, ее убивали, приговаривая: «Он сам сказал, что он не человек».

Нечто подобное происходит с каждым из нас. Сначала мы убиваем в своем сознании и лишь затем распускаем руки, язык, в общем все то, чем собираемся причинить боль «этой гадине».

Расчеловечивающая нас формула проста: забыть о том, что человек — это личность, и приравнять его к набору внешних свойств. Но если человек — это не кто, а что, то запускается механизм сегрегации. Те, у кого нет заданных свойств, вычеркиваются из списка людей.

К этой людоедской формуле апеллируют все тоталитарные режимы. Фашизм приравнивает человека к форме носа и цвету кожи. Коммунизм отождествляет человека с его социальным происхождением. По слову Маркса, личность — «продукт общественных отношений». Неправильные отношения программируют неправильных людей, «врагов народа». В СССР миллионы были отправлены на концлагерное перевоспитание просто потому, что у них в роду были эксплуататоры (купцы, дворяне или зажиточные крестьяне).

Современная цивилизация потребления определяет человека через разум, возводя в абсолют характеристику Homo sapiens. Отсутствие разума означает отсутствие человека. Отсюда оправдание для абортов и эвтаназии: он еще не… он уже не… Но, убивая окружающих, мы убиваем себя. Общий знаменатель у всех этих формул, что бы в них ни подставляли те, кто манипулирует массовым сознанием, один: отказ от любви в пользу пользы. И не важно для чего — расы, общества или экономики, комфорта (почему это я буду за больной бабушкой ухаживать?) или удовольствия (и зачем себя ребенком обременять?). Главное — оправдаться перед собой и окружающими.

По меткому наблюдению Честертона, людоед-потребитель «доходит до того состояния, когда на ангела смотрят глазами орнитолога. <…> Любой прохожий для таких людей — только организм. Им не страшно прикоснуться к человеческому телу, и вечность не смотрит на них из человеческих глаз» («Преступление Гэбриела Гейла»).

В наши дни людоедство столь распространено, что мы, в отличие от вышеупомянутого племени, даже не пытаемся никого ни в чем убеждать. Я не о маньяках, каковые все же единичны, а о рутинной процедуре переработки сотен тысяч человеческих жизней в косметические средства и медицинские препараты, а также в материал для научных изысканий. О манипуляциях с человеком на эмбриональной стадии его развития.

В 1947 году после завершения процесса над нацистскими медиками Нюрнбергским трибуналом был принят Нюрнбергский кодекс, согласно которому «абсолютно необходимым условием проведения эксперимента на человеке является добровольное согласие последнего». В 1964 году Всемирная медицинская ассамблея подтвердила этот принцип в Хельсинкской декларации: «Забота об интересах испытуемого должна всегда превалировать над интересами науки и общества».

Однако фармакологические и научно-исследовательские аппетиты росли, все новые и новые препараты нуждались в испытаниях на человеческом материале, наконец, появилась перспектива изготавливать препараты из самой человечины. И для того, чтобы обойти чеканные формулировки международного права, опыты и эксперименты стали ставить на тканях свежеабортированных младенцев, на «лишних» эмбрионах, невостребованных после процедуры экстракорпорального оплодотворения, и на эмбриональных стволовых клетках, полученных из первых и вторых.

Мы часто даже не догадываемся о масштабах происходящего. Если говорить о криоконсервированных людях на эмбриональной стадии развития, то на 2003 год только в лабораториях США  их насчитывалось около 400 000. В России же национальным бедствием стала эпидемия абортов, в ходе которой за последние двадцать лет было истреблено более сорока миллионов человек, что эквивалентно населению всей Украины. Но коль скоро людоедство столь прочно укоренилось в нашем подсознании, именно здесь и надо начинать вынос идеологических мертвецов из мавзолея стереотипов и поведенческих сценариев.

Материнство — это всегда отношение как минимум двоих: Ух-ты! Вот чудо! Я — беременна, значит, я мама, значит, нас двое: я и малыш! С этого понимания начинаются любовь и взаимообщение, в которое вскоре вовлекается и папа, и вся семья с бабушками и дедушками, братиками и сестренками.

С другой стороны, сколько бы нас ни убеждали в том, что эмбрион — это часть тела женщины, которым она вправе распоряжаться по своему усмотрению, факт остается фактом: стрижка ногтей не обжигает совесть, а вот аборт — напротив. Для этих мук совести даже придуман специальный термин «постабортный синдром» — раскаяние, иной раз доводящее до мыслей о суициде. Тяжелые депрессии присущи и врачам, совершавшим аборты. Значит, нравственному сознанию свойственно четко разграничивать свое тело и то пространство новой жизни, которое осеняет библейское: не убий!

Еще один вопрос борцам за права женщины на ее тело: а вас не смущает тот факт, что в половине случаев эта часть тела даже другого пола, нежели сама женщина (ведь мальчишки тоже рождаются на свет)? Это, попросту говоря, всегда разные «человеки», чьи организмы различаются и генетически, и анатомически, и во времени. И вы по-прежнему считаете, что можете решать за других, жить им или не жить?

Наконец, что-то не видно пикетов около парикмахерских — в защиту срезанных волос, а вот аборты «по желанию» запрещены в половине стран мира, включая, например, Ирландию, Польшу и Португалию. Там же, где они легализованы, действуют мощные общественные движения в защиту жизни. Подобные протесты — это индикатор нравственной реакции на происходящее. Значит, ложна исходная посылка: нерожденная жизнь — это никак уж не часть тела женщины, но человек на эмбриональной стадии его развития.

Очень многое зависит от слов (понимание, решения, поступки) — многое, но не все. Отсюда языковые манипуляции, когда, например, убийство нерожденного называют абортом или «чисткой» («Давайте мы вас почистим!» — нередко предлагают беременным бесчестные гинекологи), а нравственное чувство — мракобесием. И отсюда же гнетущая тяжесть после: себя-то ведь не обманешь.

И ведь абортный геноцид — это не только запустелые садики, школы и вузы, но еще и пустые глаза тех, кто по собственной воле лишил жизни своих детей.

Подчеркну: аборты — не женский грех. Как отмечают психологи, мать отнюдь не стремится совершить непоправимую ошибку. Напротив, за ее решением всегда таятся крик о помощи, просьба о любви. Но когда вместо поддержки муж, родители, друзья и врачи выталкивают ее в абортарий, когда врачи (!) уговаривают женщин абортировать малыша за то, что он может родиться больным, неповинная кровь в равной мере ложится на всех.

По инициативе депутата Мизулиной, поддержанной Патриархом Кириллом, в этом году Госдума принимает ряд поправок, возвращающих Россию в семью европейских народов. Среди них запретов нет; все они направлены на то, чтобы помочь беременной женщине осуществить свой материнский выбор. Это «неделя тишины» между обращением беременной женщины в медучреждение и абортом, ее добровольное информированное согласие после обязательной визуализации малыша на УЗИ и прослушивания его сердцебиения, а также консультации психолога и пр. И все же даже эти поправки ничего не изменят сами по себе. Главная проблема внутри нас, в наших ценностях и в нашем сознании. Каковы же рецепты?

Они очень просты: нам надо вновь научиться называть вещи своими именами. Грех — грехом, любовь — любовью, подлость — подлостью, человечность — человечностью. И тогда людоеды внутри нас будут нам не страшны.

Автор: Димитрий Першин | Источник: GEO

comments powered by HyperComments